?

Log in

No account? Create an account
Эцново я
Шолб ты...
 
ДЕНЬ ПОГРАНИЧНИКА

28 мая

(с минимальными потерями личного состава)



Лампочка на потолке подпрыгнула, моргнула, и он сразу понял, что началось. Один раз уже так было — лет десять назад, когда он только начал служить в этих краях. Тогда их сильно тряхнуло — землетрясение разрушило несколько городов и повернуло в сторону реку. Но теперь это было не землетрясение, теперь это была их персональная беда.
Лампочка мотнулась на длинном шнуре и погасла. И тогда капитан понял, что попали в домик с генератором. Линия, что вела из Посёлка, уже неделю висела мёртвыми проводами — в общем, сразу стало понятно, чего ждать.
Вернее, он ждал этого последние года три.
Бойцы были давно натренированы и быстро заняли место в траншеях на склонах холма. «Мы будем драться и ждать, — подумал капитан. — Я знаю начальника отряда, он совершенно отмороженный, но их в обиду не даст. Он будет идти напролом, главное, чтобы не промедлили мотострелки».
А вот мотострелки были осторожны, и ему казалось, что они наверняка будут медлить, они застряли в политической паутине, в тонких договорённостях между местными князьями, в национальных проблемах, в ценности зыбкого перемирия сторон, в сложностях взаимодействия с армией республики, которой были формально приданы. Мотострелки всё будут проверять и перепроверять, пока по нему, капитану, будут молотить реактивными снарядами.
Самое обидное было в том, что жители Посёлка не предупредили его. Люди с той стороны не могли прийти к ним, форсировав реку перед заставой. Они накапливались в Посёлке, и это было ясно как день.
Капитан много раз приезжал в Посёлок, чтобы специально говорить с главными людьми.
Маленькому суетливому человеку, по виду вовсе не кулябцу, он просто подарил телевизор и тем закончил общение с гражданской властью. А вот с шейхом мазара он проводил долгие часы, сидя на ковре в тени мавзолея.
Отец шейха мазара был похоронен тут же, в нескольких метрах от края пыльного ковра, и дед его был похоронен там же, и отец деда лежал под соседней плитой. Время там, у могильных плит, остановилось, и скоро капитан понял, что шейх мазара воспринимал могильные плиты просто как новый дом своих родственников. Они, эти старики, просто переселились туда, под арабскую вязь каменного покрывала.
Хранитель мазара пил с ним чай три года, и три года капитан надеялся, что в нужный день из Посёлка прибежит мальчишка и предупредит заставу о беде. Но беда пришла без предупреждения. Долгие часы, проведённые на пыльном ковре, были напрасны.

Ракеты снова ударили в холм, и с потолка посыпалась какая-то труха.
Он пошёл по траншеям, чтобы ободрить своих солдат, но солдаты его были давно проверены и сами понимали, что сейчас будет. Лишь один сержант из Калуги молился своим солдатским заступникам — это была давняя легенда, что в крайний час к тебе придут на помощь с Родины. Капитан слышал её в десятках вариантов, а один корреспондент уверял его, что был описанный в летописи факт, когда в Вологде в страшный час явились какие-то белоризцы. Как не крути, всё выходил смертный ужас — в конце погибали все. Капитан этого не одобрял, но и не препятствовал — сержант был правильный и обстоятельный человек, из тех, на которых держится служба.
Через полчаса пошла первая волна атакующих — абсолютно одинаковых людей в халатах. Это были крестьяне, давно забывшие крестьянский труд. Солдаты из них выходили тоже неважные — капитан видел оружие, что находили при убитых нарушителях. Стволы были изъедены ржавчиной, а затворы болтались в китайских винтовках, как горошины в погремушках.
А вот за ними стояли люди в хорошей форме с хорошими биноклями. Двух людей в чистой и новой форме тут же сняли снайпера-пограничники, и атака захлебнулась. Но инструкторов оказалось куда больше, и ещё у наступающих были хорошие артиллеристы с давним боевым опытом.
Сейчас вся надежда ложилась на резерв погранотряда, который уже находился в пути. Всё шло правильно, и в начальстве он не ошибся. Теперь надо было просто продержаться — с минимальными потерями личного состава.

Но минул день, и оказалось, что подмога не пришла. «Не пришла, значит, подмога», — подумал он сокрушённо. Капитан ещё не знал, что помощь застряла на горной дороге близ Посёлка. Капитан понимал, что такое случается, и даже был готов и к этому. Но дальше пошло ещё хуже.
Он знал, что в самом лучшем раскладе всё равно погибнут несколько его человек, но не ожидал, что они погибнут так быстро. Слишком плотен был огонь, и против них работало несколько безоткатных орудий, ракетные установки и невесть сколько гранатомётов.
Враги действовали грамотно и первым делом сожгли бронетранспортёр. Отстреляв боезапас, из него вылез единственный живой член экипажа и сразу же оказался в окружении людей с той стороны. На него бросилось несколько человек, и они были в такой ярости, что, добивая раненого, искололи ножами друг друга.
К концу дня радист доложил, что позывной «полста восемь» застрял на заминированной дороге под огнём из засады. Итак, всё действительно было гораздо хуже, чем сначала думал капитан. Самое дорогое, что у него было — время, уходило в песок, как вода из пробитого бака. Время стало дороже воды и патронов, это время было нужно для вертолётов, что везли к нему экипажи танков; для того, чтобы сапёрный отряд снял под огнём фугасы, закопанные в дорожной грязи; для того, чтобы пришла помощь, пока он воюет. И вот этого времени для дыхания его личного, личного, личного состава не хватало.
Из-за его спины давно перестал валить чёрный дым пожара, сменившись белым кислым облаком, стелившимся над холмом. Застава выгорела.
Ночью они отбили ещё одну атаку, а наутро пересчитались и запомнили новый скорбный счёт. Радист сжёг документацию, а некоторые — фотографии близких, чтобы их не разглядывали ненужные люди. Построек, по сути, уже не сохранилось — четыре стены на восемь домов. Теперь надо уходить — с минимальными потерями личного состава.
Тех, кто будет жить, увёл его заместитель. Глядя на него, капитан с некоторым удовольствием думал, что у него выросла хорошая смена. Грязный и перебинтованный лейтенант выведет личный состав к своим, и в этом сомнения у капитана не было. Уходящие отстёгивали рожки с остатком патронов и бросали их остающимся. Здоровые (здоровых, впрочем, не было, были легкораненые) ушли, и теперь их осталось полдюжины. «Это и будут теперь, — решил капитан, — минимальные потери».
У него осталось пять бойцов, и обратного пути нет. Шесть человек окончательно сровнялись между собой и забыли про звания и награды, забыли про вещевое и денежное довольствие, забыли про планы на будущее и про обиды прошлого. Жизнь теперь была проста и ничего, кроме врагов и друзей, в ней уже не было.
Внезапно он понял, что забыл фамилию Президента.
Фамилию начальника погранотряда он помнил, а вот главнокомандующего — уже нет.
Видимо, это произошло за ненужностью.
Накануне он говорил с заместителем о жизни, и это им обоим казалось частью бесконечной шахматной партии, когда время от времени игроки переворачивают доску и начинают играть фигурами противника.
Заместитель говорил о смысле войны и о том, за что им умирать. Они говорили об этом всегда, но ни разу не расширили круг участников таких бесед. Подчинённых надо было оберегать от этих размышлений, а начальство — тем более.
— За что мы будем умирать? За президента нашего, что дирижирует чужими оркестрами? — говорил заместитель. — Не смеши. За идеалы демократии? За геополитику? Нас с тобой давно уже не раздражают статьи в газетах о том, как мы стоим на пути наркотрафика. Те, кому надо этого трафика, просто купят канал доставки, подешевле возьмут местных генералов, а подороже — наших.
— Может, и купят. Проще всего сказать «дерусь — потому что дерусь», и в этом великий смысл военного равновесия. Мы — должны существовать, а значит, стоять здесь для того, чтобы человек верил, что на всякую силу есть сила противоположная. Что кого-то не купят, а кто-то не уйдёт — такая вот метафизика.
Про себя капитан думал о том, что не надо умножать причин. Те, кто рвут рубаху на груди и говорят о Родине, чаще всего взяли эти слова из книг и кинофильмов. С ними тяжело в бою, и пафос похож на песок, набившийся в ствол. Его товарищ, попавший в русский батальон в Югославии, рассказывал историю, которая капитану очень понравилась.
Во время боснийской войны кто-то написал на доме, что стоял на краю у сербского поселения: «Это — Сербия!» а кто-то другой приписал: «Будало, ово jе пошта» — «Дурак, это — почта». Те, кто знают, что церковь — это церковь, почта — это почта, а Родина — это Родина, и не произносят пафосных речей, обычно при этом служат лучше.
Он не кривил душой, пафос давно улетучился из их разговоров. Высокая политика растворилась в горном воздухе, а оставшиеся ценности оказались просты: приказ и Устав, жизнь товарища и выполнение задачи. Чем было дальше от полосатого пограничного столба, тем меньше внимания вызывали эмоциональные слова. Капитан вспомнил, что одной из самых пафосных сцен в жизни, что он видел, был доклад оборванного лейтенанта другого погранотряда, у которого убили больше половины сослуживцев, и вот он, выведя к своим горстку пограничников, плачет, докладывая об этом какому-то начальнику.
Он вдруг раздражённо подумал, что может вдруг забыть фамилию этого старшего лейтенанта, но тут же вспомнил: Мерзликин его звали. Точно — Мерзликин.

Тут заместитель напомнил ему, что в прошлом году на соседней заставе убили наряд. До сих пор было непонятно, кто это сделал, и местные говорили, что пограничников зарезали горные духи, злые гении этого места. И действительно, после нескольких лет в этих горах, им иногда казалось, что под тонкой коркой цивилизации, присутствовавшей здесь в виде телевизоров, вентиляторов и газированной воды, существует жаркий и пыльный как здешние горы, мир духов и сказочных существ.
Внутри этого глубинного, скрытого от глаз корреспондентов мира, сходились странные силы, и произнесённые на разных языках молитвы вступали в бой как солдаты вражеских армий. Люди с той стороны собирали из воздуха своих демонов, а солдаты с севера, мелко крестясь, звали на помощь своих святых. Но и поверхностный мир, мир рациональной материи и марксистских товарных отношений был жесток, часто бессмысленно жесток (так считал капитан, относившийся к смерти спокойно, но рачительно), но так же неистребим, как невидимый.
Капитан касался этого в разговорах с шейхом мазара, и каждый раз ощущал, что не вполне может понять речь старика. Дело было не в нюансах диалекта, а в базовых понятиях. У них было разное мнение о добре и зле, о лжи и справедливости, вот в чём было дело.
— Мы пришли сюда не так давно, — говорил он заместителю. — Мы пришли сюда полтора столетия назад. Мы строили мосты и железные дороги, больницы и школы, но ничего не изменилось. Тот же мир, та же пыль и песок. И совершенно не факт, что мы были тут нужны.
— Детская смертность упала, можно себя этим оправдывать.
— Никто ничего не знает о здешней смертности, лейтенант. Кто-то написал какую-то цифру, и вот она кочует из доклада в доклад. Никто ничего про эти места не знает. И когда Партия исламского возрождения схлестнётся с Демократической партией, и одни будут стрелять в других из кузовов японских пикапов, а другие отвечать им из наших бронетранспортёров, то мы не отличим белую нитку от чёрной. При этом на въезде в Посёлок до сих пор написано «Слава КПСС» — только буквы проржавели. Легко сказать, что нужно нести бремя белых, смело сеять просвещенье и всё такое. Гораздо труднее сказать вслух, что люди не равны, что у нас есть более высокая правда, чем у них.
Мы ели плов с этими людьми, пытаясь понравиться им.
И они совали нам в рот свои пальцы.
Это, кстати, известное дело — тут гостю средней почётности (самый почётный ещё получал бараний глаз), хозяин вкладывал пирамидку, слепленную из плова в рот сам, своими руками. Говорят, в прежние времена, предполагая, что почётный гость может превратиться во врага, внутрь этой пирамидки вкладывали гвоздь и изо всех сил проталкивали его в чужое горло.
И наша правда оказывалась в итоге ненужной.
Кажется, тот разговор происходил зимой, когда на склоны ложился тонкий слой снежной крошки, которую быстро сдували злые ветры. Или это было жарким летом, когда личный состав экономил каждую каплю воды из пробитого теперь в десятке мест бака водокачки? Всё равно. В любом случае, этот разговор был бесконечен, и они вели его, будто проверяя посты, изучая, не изменилось ли что на местности. Где смысл, где их предназначение? У капитана был, на самом деле, год эйфории, когда он считал, что всё утрясётся и местная власть возьмёт дело в свои руки, а его начальство безжалостно и цинично наведёт порядок в этом горном краю. Но год прошёл, и эйфория улетучилась. Самообман прошёл, вокруг бушевали нескончаемые мятежи, столицу брали три раза — и всё люди непонятных политических пристрастий, а правительство в изгнании грозило казнями всякому, кто поможет иным правительствам. Здесь правил принцип коллективной ответственности, и если что, — просто вырезался весь род несогласных. «Правда белого человека, — думал про себя капитан, — работает только тогда, когда империя прочна, а сам белый человек в пробковом шлеме едет на слоне между согнутых спин своих рабов. А когда семьи белых людей сидят на своих пожитках, и вся улица кидает в них камни, никакой правды уже у них нет. И самое глупое наступает тогда, когда белые люди начинают метаться между силой своего оружия и любовью к малым народам. Они рассчитывают на взаимность любви, а кончается это всё одинаково — выселенными из квартир и узлами из пододеяльников в уличной пыли.
Капитан знавал местных демократов, что норовили прорубить новое окно не то в Россию, не то сразу в Европу. Но он не верил в эти окна, и думал, что всё как началось мятежами и казнями, ими, в итоге, и закончится. Такой вот исторический материализм наблюдал капитан вокруг себя.
Семьдесят лет тут насаждали атеизм, но он мгновенно высыхал на этой выжженной солнцем земле, как пролитая в полдень вода.
А с водой тут много что было связано: вода была жизнью, а распределяли её особые люди. Как-то раз он сидел на пыльном ковре с шейхом мазара, когда к ним пришёл приехавший из города мираб. Мираб был непростым человеком, весь род которого был мирабами — раздатчиками воды. Даже глава здешнего муфтията был мирабом. А этот мираб был когда-то начальником водокачки в городе — и не сразу капитан понял, что приезжий приехал не к старику в его мазар, а посмотреть на него, капитана.
Мираб смотрел на него, будто пробовал на зуб — и капитан был для него камушком, попавшим в плов, чем-то раздражающим и неудобным. Он, будто кусок скалы, упал в горный поток, и вот вода думает — сдвинуть ли его с места или обойти.
Господин воды смотрел на него хмуро и отхлёбывал горький чай из пиалы. Капитан сидел перед ним в своей выгоревшей форме и вдруг вспомнил, что у него большая дырка в носке. «Ничего, — подумал он. — Мне терять нечего. На семь бед один ответ». И мираб, словно почувствовав это безразличие, расстроился. Ему было бы приятнее, если бы в этом русском был страх или ненависть, а спокойное безразличие говорило о том, что капитан пойдёт до конца.
Поднявшись с ковра и зашнуровывая свои высокие ботинки, капитан понял, что признан неудобным. Именно неудобным — это непроизнесённое слово всё же отдавалось в ушах.
Старик из мазара, кажется, сожалел об этой встрече и в следующий раз привёл его к своей сестре-старухе. Про неё говорили, что это настоящая Биби-Сешанби, госпожа Вторник.
Госпожа Вторник стучала в своём закутке старинной прялкой и уже ждала капитана. В его руки была вложена толстая шерстяная нить, натянув которую, старуха тщательно всмотрелась в волокна.
— Тебе хорошо, — сказала старуха, пожевав беззубым ртом. — Ты настоящий воин, и ты живёшь по своей судьбе. Жизнь твоя коротка, как порыв ветра, а смерть быстра, как глоток. Да ты, собственно, уже мёртв.
— Да? — улыбнулся капитан. — Уже?
Но старик уже уводил его прочь, говоря, что бояться нечего, женщин не стоит слушать, и вообще он плохо понял её из-за шума прялки.
«С надеждой мы смотрели на этот мир, — думал он на обратной дороге, трясясь в кабине грузовика. — А мир неисправимо жесток, зол и беспощаден. Никто не знает предназначенья, кроме как Боевой устав».

Жизнь действительно оказалась недлинной, но это была его жизнь. Капитан не верил в эту местную нечисть: ни в здешнюю, ни в тех существ, что бродят среди родных осин. Из всех суеверий в нём жило только правило называть последнее «крайним». Капитан верил в личный состав, матчасть и боевое взаимодействие. И то, что сейчас ему не повезло, ничем не нарушило картины его мира.
Поэтому он был раздосадован, когда к нему подполз сержант-пулемётчик с неожиданным вопросом:
— Может, позовём заступников?
Капитан досадливо поморщился: мистики он не любил, потому что она слишком легко объясняла неудачи, и оправдывала бездействие. И эту старую солдатскую легенду про заступников не любил, но время было такое, что только на легенды и приходилось надеяться. Солдатских заступников, может, кто и видел, да и не мог рассказать: солдатские заступники приходили перед самым смертным часом, и увидеть их на пробу никто не хотел. А испытать на себе то, как крайнее время превращается в последнее, удовольствие сомнительное.
И всё же капитан кивнул — потому что его люди заслужили всё остальное, если уж не заслужили времени на жизнь.
Сержант пошёл к камням молиться, да и остальные забормотали что-то про себя.
И вот капитан увидел, как сгущаются рядом странные тени. Как они набирают плотность и вес — и вдруг фигур вокруг стало вдвое больше.
Вышел из-за камней очень высокий человек в длинной рубахе и с плотницким топором за поясом. Кажется, его звал как раз сержант из Калуги. Пришли ещё и другой бородач, и с ним монах, почти мальчик.
Но один оказался совсем странным, с ветками вместо рук. Ветки торчали из рукавов, и это существо больше походило на пугало.
— А ты кто такой? — спросил капитан, не сдержавшись.
— Это мой, — сказал снайпер с раскосыми глазами. — Это со мной.
Капитан не стал спрашивать, как зовут этого северного бога, но, заглянув в его пустые глаза, подумал, что он, пожалуй, самый страшный из пришельцев.
Замыкал строй старик в чалме.
— А вы-то, отец, зачем тут?
Тот покачал головой: сам, дескать, понимаешь, так надо.
Пришлые разбрелись по своим подопечным. К капитану же никто не пришёл — можно было позвать своего первого командира, который умер несколько лет назад, но капитан рассудил, что нужно быть последовательным и не отвлекать покойника от возможных дел.
Так они повоевали ещё, а через несколько часов капитану перебило осколками ноги. Тогда он понял, что надо устраивать последнюю лёжку.
Готовя себе это место, он смотрел, как дерутся призванные его солдатами заступники, и отмечал, что дерутся они неважно — недостаточно слаженно. Очевидно, что они были простые крестьяне — за исключением старика в чалме, что лихо махал кривой саблей, и человека-пугала, на работу которого капитан, видавший всякое, старался не смотреть. Но капитан понимал, что эти существа пришли сюда не для того, чтобы помочь им выстоять, а как раз потому, что его солдаты были обречены.
Надо было умирать за простые истины — за друга и за командира. А ему — идти вместе с ними, и чтобы у них достало мужества и пришли эти духи воздуха и огня, как старшие братья к заплаканным школьникам.
Старик с саблей стоял рядом с его радистом, действительно недавним школьником откуда-то из-под Казани. Лицо у радиста было залито слезами, и видно было, как ему страшно. Старик временами кричал радисту что-то ободряющее, и тот, хлюпая носом, старался целиться тщательнее.
«Мы пришли в этот мир с мальчишескими представлениями о славе и назначении, — думал капитан, — Нам повезло больше прочих, потому что мы сейчас ответим за эти мальчишеские представления о долге. Мёртвые сраму не имут, никто из нас не потерял чести, и мы всё сделали правильно».
Потом капитан увидел, как сержант умирает, положив голову на колени своего местного святого, а тот гладит его по бритой голове. Когда сбоку подбежал какой-то человек в халате, бородач только махнул своей саблей не глядя, и голова врага покатилась прочь.
Сержант умер, но ноги его прожили чуть дольше, заскреблись о камни ботинками и вытянулись, наконец.
Старик с саблей встал, поклонился телу, и пошёл к другим бойцам.
Тут капитану стало немного обидно за своё безверие — но он отогнал эту жалость к себе.
Дело-то житейское, дело времени, дело минуты — сейчас он тоже умрёт, и все окажутся на равных.
Когда все пятеро заступников пришли к нему, капитан понял, что остался один. Тела тех, кого назвали заступниками, уже начинали просвечивать, растворяться в сумерках. Видать, дело их тут было исполнено.
Человек-пугало подошёл попрощаться, но капитан помахал ему рукой — не трать время, дескать, мне недолго, не задержу.
Своих ног капитан уже не чувствовал.
Хорошо было бы умирать, смотря в небо, как герой толстовского романа, который он проходил в школе. Это было единственное место, которое он там прочитал, но память услужливо подсказала, что под чужим небом герой не умер, а умер в какой-то душной деревенской избе, среди стонущих раненых. Но капитану нужно было доделать одно, последнее дело.
Для достоверности он лёг на живот поверх ненужных бумаг, пятная их кровью. Бумагами и планшеткой те, кто поднимутся сейчас на холм, обязательно заинтересуются, и обязательно сдвинут его тело с места — всё равно, будь он жив или мёртв. А под ним и под ворохом бумаг их ждёт неодолимая фугасная сила.
Капитан стал ждать чужих шагов, а пока смотрел, как в сухой траве, на уровне его глаз, бежит муравей.
Муравей был тут не при делах. Ни при чём тут был муравей, и капитан пожелал ему скорее убраться отсюда.
Муравей поверил ему и, помотав головой, побежал быстрее прочь.





И, чтобы два раза не вставать - автор ценит, когда ему указывают на ошибки и опечатки.


Извините, если кого обидел
ptica_osobashayasa
Поэтому скопирую себе для памяти.
+ + +

ВТОРОЙ РУБЕЖ Грамерси

Ночью они подъезжают к развилке дорог.
Сэр Мордред на Лексусе,
Сэр Гарет на Порше,
Сэр Галлахад на Паджеро.
Выходят, курят, молчат,
Слушают тьму.
Read more...Collapse )
13th-Mar-2019 09:41 am - [reposted post] (no subject) - reposted by ecnovo
Story

Read more...Collapse )
7th-Mar-2019 12:30 pm - [reposted post] Кони и избы - reposted by ecnovo
девочка с яблоком
Когда филолог-классик, читая неоконченную "Ахиллеиду" Стация, добирается до рассказов Ахилла о его Lehrjahre[1] и, найдя там воспоминание о том, как мудрый и взыскательный кентавр Хирон учил молодого фессалийца

Ardentesque intrare casas peditemque volantis
Sistere quadriiugos
(В хижины, пышущи огнем, входить и сдерживать пешим
Коней четвёрки летучи),

узнаёт в этой программе обучения величайшего греческого героя обыденное времяпрепровождение русской женщины по Некрасову, - он оказывается в замешательстве. С одной стороны, это сопоставление льстит его патриотизму, и он испытывает удовлетворение при виде того, как классическая древность, слишком пренебрегаемая поэзией гражданского направления, мстит за себя, проникая туда, где её не ждали. С другой - приученный своей специальностью к тому, что случайностей в литературе не бывает, он не знает, к какому виду неслучайностей отнести сближение, открывшееся его глазам
(с) Роман Шмараков (roman_shmarakov) "Смущённый чтец "Ахиллеиды" (из "Вопросов литературы", № 4 за 2006 г.)

К празднику. И почти к лекции.

***
[1] Lehrjahre (нем.) - ученичество. Роман Гёте "Годы учения Вильгельма Мейстера" в оригинале называется именно "Wilhelm Meisters Lehrjahre".
4th-Mar-2019 10:47 am(no subject)
Об Аннушке-Чуме и её триумфах

На годичной конференции американского Общества классических филологов (Society for classical studies) случилось немало, на свежий взгляд, странного. Так, первая же ораторка заявила, что ссылки в академических публикациях следует делать только на работы чёрных и латиноамериканских авторов. Другой оратор утверждал, что только таких авторов академические журналы и должны публиковать — статьи белых или членов других этнических или расовых групп не надо и рассматривать. Аудитория (состоящая из филологов-классиков!), дружно всему этому аплодировала. Участнице, которая попробовала спорить, мешали говорить, перебивая выкриками и хохотом. Сразу после конференции диссидентка получила от своего работодателя письмо об увольнении: «Aссоциация античных историков привержена разнообразию (diversity) во всех его формах. Мы ожидаем, что те, кто занимает должность в Ассоциации или выполняет работу для неё, разделяют эту приверженность». Иди, тётка, гуляй по ветерку.

Такого много. Вот в вашингтонском колледже студенты задумали подчеркнуть «важную роль меньшинств», проведя «День без белых», в течение которого выступать и говорить могли бы только цветные преподаватели и студенты. Когда один профессор антропологии (и сам, говорят, образцовый левак) позволил себе заметить, что затея противоречит принципам равенства и свободы слова и что цвет кожи не должен никому мешать работать или учиться, студенты потребовали его увольнения. Администрация на увольнение не пошла, но студенты стали всячески травить «расиста». Колледж, признав неспособность обеспечить безопасность сотрудника, его всё-таки уволил. Удастся ли ему теперь найти работу, неизвестно. Заметим, что в рамках воцарившегося дискурса нет вообще никаких способов хоть как-то критиковать идеи вроде упомянутых, не нарвавшись на немедленные обвинения в расизме, поддержке дискриминации и проч., выраженные в самой свирепой наступательной форме. Послушно подтверждай свою абсолютную лояльность, безоговорочно присоединяясь к общему визгу, — либо рискуй скоро и чувствительно пострадать.

Хотя в наших палестинах политкорректность и приверженность к diversity ещё до такого градуса не дошли, но истории вроде приведённых именно здесь, в России, порождают сильнейшее дежавю. Как сказано в одной старой книге, «глаза закрыть — и вот он, родненький, семнадцатый годок». Подобное поведение, кураж шалеющих от своей безнаказанности бенефициаров побеждающей революции, у нас тут видано-перевидано и стократно описано: с испуганным смехом пополам, как в мемуарах Тэффи о бегстве от Советов, или без тени смеха, как в «Окаянных днях», — да много где. И такое дежавю подпитывается не только подвигами троечников или провинциальных профессорок. Сам знаменитый Славой Жижек на днях подписал петицию, требующую убрать российский сериал «Троцкий» из каталога видеосервиса Netflix — мол, Кремль нагло очерняет светлый образ великого революционера…

Всё это было бы грустно, даже если бы творилось только в западных научных и университетских кругах. На помянутой выше конференции один из энтузиастов diversity кричал диссидентке: если классическая филология в вашем понимании утверждает белое превосходство, то я надеюсь, что эта область исследований умирает — и умирает быстро! Оратор явно не понимает, что с исчезновением области исследований невдолге неизбежно исчезнет и его собственное жалованье, но надеется он правильно: при такой погоде наука умрёт быстро, и ничего в этом нет хорошего. Деградация гуманитарного знания и по ту сторону океана — пусть и по совсем другим причинам, чем у нас, — будет помогать миру становиться всё менее безопасным. А мир и так на этом пути: не только же в кампусах и на научных конференциях Аннушка-Чума с визгом кидается на несогласных. То же происходит — кто бы поверил ещё десять-пятнадцать лет назад! — и в дипломатии, и в переговорах экспертов. Я только что прочёл в очень осторожной статье академика-международника о нынешнем «состоянии диалога, в котором зашикать слова оппонента считается удачным приёмом» и о том, что «времена взаимных уступок и компромиссов ушли куда-то в прошлое: сейчас работает “твиттер-дипломатия”, заранее заточенная под эскалацию любого конфликта». Что ни говори, а ведь хорошая была вещь цивилизованность — жалко, что она так быстро и так бессмысленно разрушается.

Само это разрушение, конечно, не болезнь, а симптом. Такое, говорят, случалось и прежде. В «Волшебной горе», романе о том, как Европа катилась в Великую войну, одна из последних главок сухо, почти протокольно описывает, как в дорогом санатории, где всё действие и происходит, вдруг начинается серия вспышек необъяснимой агрессии одних обитателей против других — примерно таких же вспышек, какие мы наблюдаем сейчас. Там на пороге был август четырнадцатого, что на пороге сейчас, гадать не очень хочется.

У нас пока что не увольняют за констатацию того факта, что Платон с Аристотелем были белыми мужчинами, но это не успокаивает. Посмотрите на любом канале почти любое ток-шоу — не обязательно и политическое. Общий ор, визг, взаимные оскорбления, посягновения на мордобой — иногда, по слухам, даже и успешные. Зайдите в любую соцсеть, посмотрите комментарии чуть не к любому посту, содержащему то или иное «знаковое» слово, — брань, взаимные оскорбления, обвинения оппонентов чёрт знает в чём… Тут как минимум две серьёзные проблемы. Во-первых, повторюсь, так мало-помалу расшатывается и уничтожается цивилизованность — незримые и неназываемые скрепы внутри каждого из нас, не дающие отдельному человеку кидаться с кулаками на ближнего, пусть и имеющего неправильные воззрения, а обществу — свалиться в войну всех против всех. Во-вторых, так делается всё менее возможным содержательное обсуждение какого угодно вопроса, как бы он ни был смертельно важен. При устойчивой привычке к постоянному визгу никто просто не услышит человека, не умеющего сформулировать свою мысль предельно кратко и боевито. Но диалог между людьми, выражающимися предельно кратко и боевито, неизбежно сводится к попыткам друг друга переорать — и «эскалации любого конфликта». Какие уж тут обсуждения.

http://expert.ru/expert/2019/10/ob-annushke-chume-i-eyo-triumfah/
2nd-Mar-2019 05:53 pm - [reposted post] © Эльфияу Шенкарь - reposted by ecnovo
Из вереска напиток
А может – не напиток
Сейчас и не проверишь – забыт давным-давно.
А был он слаще меда,
А может быть – сгущёнки
А если и не слаще, то крепче всё равно!Read more...Collapse )
25th-Feb-2019 03:09 pm - [reposted post] (no subject) - reposted by ecnovo
Жрак
Жили-были старик со старухой когда-то.
Дед закидывал невод - ерши, уклейки.
Так что жили-то, может, и небогато,
Но корыто было из нержавейки.

Вот приходит дед со своим уловом.
"Слышь, старуха,- молвит,- какое дело,
Я тут рыбку встретил, такую... словом...
Кстати, что с корытом?" "Да вроде цело..."

Тридцать лет прошло и ещё три года,
А живут всё там же, всё так же дружно.
"Ты того... скажи, если нужно что-то."
"Успокойся, дед. Ничего не нужно."
2nd-Feb-2019 02:31 pm - [reposted post] (no subject) - reposted by ecnovo
Хочу сама для себя сформулировать, в чем для меня сегодняшняя наука является проблемой.

Почему сегодня наука - это проблема?Collapse )
Название этой статьи подсказано названиями двух книг:
1. Научно-фантастической - "Конец радуг" Вернера Винджа (2006). Виндж - один из авторов идеи "Технологической сингулярности" (*), т.е. стены, или барьера, за которым будущее настолько отличается от настоящего, что его трудно вообразить (Транссингулярный Барьер Винджа).
2. Экономико-аналитической - "За радугой: Американский стандарт жизни со времен Гражданской войны" Роберта Гордона (2013). Диаграммы взяты из статьи "Мир ждет спад длиной в тысячу лет" (2012) в журнале "Финмаркет" (**) - сравнительной форвард-аннотации к книге д-ра Гордона.



На этой диаграмме видно главное событие за все время существования человеческой цивилизации. вертикальная линия исторически-мгновенного материального прогресса (роста динамики производства) в середине XX века (известная как НТР - научно техническая революция). Но в последней четверти XX века виден излом, переходящий в жесткий регресс. Дальнейшее - в тумане будущего, но уже сейчас это выглядит очень плохо. Какое отношение к этому имеет коммунизм?..
Read more...Collapse )
This page was loaded Aug 22nd 2019, 6:56 pm GMT.